БУЛАТ БОЛОТ (salatau) wrote,
БУЛАТ БОЛОТ
salatau

Categories:

«Среди них предателей не было». Почему часть материалов о «Молодой гвардии» до сих пор засекречена

Людмила Данилкина, Новгородские ведомости



Не так давно сразу два столичных издательства выпустили знаменитую «Молодую гвардию» Александра Фадеева. Факт примечателен тем, что это первый вариант романа (1946), в котором отсутствует линия партийного руководства молодежным подпольем.

Nizovtsev О молодогвардейцах, предателях, коммунистах-подпольщиках, о военной жизни Краснодона рассказывает кандидат исторических наук Анатолий Низовцев, более 50 лет изучающий историю «Молодой гвардии».
— Анатолий Алексеевич, почему вы выбрали темой своих исследований именно подполье Краснодона?
— Это тема меня выбрала еще в школьные годы. С родителями мы жили в Великом Устюге. И как-то, я тогда в седьмом классе учился, для отличников города была организована поездка в Краснодон. Тогда про молодогвардейцев благодаря роману Фадеева и одноименному фильму Сергея Герасимова знала вся страна. Поездка произвела на меня сильное впечатление, подтолкнула к самостоятельному изучению вопроса.
— К такому, что вы решили получить историческое образование?
— Все из-за «Молодой гвардии». Помимо театрального училища закончил еще истфак ЛГУ. И кандидатскую диссертацию по краснодонскому подполью защищал. Рассматривал роль партийной ячейки в организации и деятельности молодежного антифашистского объединения.
— По поводу коммунистов, оставленных в городе для организации диверсионной борьбы, до сих пор ведутся споры. Фадеев в первом варианте романа делает упор на то, что молодогвардейцы сами по себе образовались и действовали. Думается, он не зря именно такой точки зрения держался, ведь была информация, что партийцев в первые же дни оккупации Краснодона немцы арестовали…
— Подполье начало действовать сразу, как только город сдали фашистам. Иначе и быть не могло. Ячейка была небольшая — порядка 10 человек. Нужно понимать, что сам по себе этот небольшой населенный пункт Донбасса, а до войны в Краснодоне всего 22 тысячи человек проживало, был не интересен гитлеровцам. Им нужны были шахты в округе, в которых добывался антрацит — лучший сорт каменного угля. Летом 42-го фашистские части быстро продвигались, что не позволило как следует провести эвакуацию жителей Краснодона и уничтожить шахты. Точнее, они были взорваны, но одна — не до конца, и ее можно было восстановить. Чем сразу же и занялись оккупанты. А коммунисты должны были им в этом помешать. Поэтому сразу несколько членов подполья добровольно устроились на шахту, причем Филипп Лютиков был назначен начальником механических мастерских, а Николай Бараков — главным инженером.
Что же касается молодежной организации, то старшие опытные товарищи, естественно, контролировали и направляли комсомольцев. Да, была версия, что «Гвардия» действовала самостоятельно. Но она несостоятельна. Вчерашние школьники, а молодогвардейцам было всего 14—18 лет, без посторонней помощи ну никак не могли так грамотно выстроить структуру. Ребята, которых насчиталось порядка сотни, были разбиты на пятерки и на дело выходили только в таком составе. Рядовые участники не знали, кто входит в совет командиров, когда и где он собирается. С коммунистами на связь выходили только Виктор Третьякевич, Иван Туркевич и Евгений Мошков. Подпольщики регулярно передавали информацию в Ростов-на-Дону и подпольщикам в Ворошиловград (сейчас Луганск. — прим. авт.).
— Когда в 43-м Фадеев приступил к работе над романом, он, возможно, и не знал, кто на самом деле предал молодогвардейцев. Но после 46-го года, когда он взялся переписывать главы, уже была информация о Почепцове, Лядской, предоставивших гестаповцам списки комсомольцев. Так почему писатель не убрал из текста Евгения Стаховича, назвав так якобы предавшего организацию Виктора Третьякевича?
— Изначально Фадеев взялся за документальную повесть и часть уже написал, но его опередили другие авторы, давшие хронику событий, связанных с молодогвардейцами. Именитый писатель решил не отказываться от темы совсем, а художественно переработать материал. Замечу, что последняя глава газетного варианта вышла в номере «Комсомольской правды» 9 мая 1945 года. Позже на многочисленных встречах с читателями он неоднократно говорил, что создал художественное произведение, в котором не все так, как было на самом деле.
Не могу сказать, осознавал ли Фадеев, каковы могут быть последствия для родственников комиссара «Молодой гвардии» Виктора Третьякевича, которого краснодонцы, конечно, узнали в Стаховиче. В семье Виктора были офицеры, которых лишили наград и звания, испытывала на себе семья и другие притеснения.
Но, с другой стороны, подозрения о предательстве Третьякевича отнюдь не в воображении Фадеева возникли. В феврале 1943 года Краснодон освободили. Однажды в разрушенном здании бывшей жандармерии играли дети и нашли в куче мусора уцелевшие документы, которые отнесли в милицию. Среди бумаг был и протокол допроса Виктора, в котором говорилось, что подпольщик выдал всех своих соратников. Жители города в это не поверили, как и оставшиеся в живых молодогвардейцы. Уже после войны один из них — капитан I ранга Василий Левашов — на всех уровнях власти пытался доказать невиновность комиссара отряда.
— Так благодаря стараниям товарищей в 1960 году Третьякевич был реабилитирован?
— Нет. Годом ранее в газетах появилось сообщение о награждении орденом Трудового Красного Знамени скотника, что жил и трудился в селе неподалеку от Краснодона. Так вот на газетном фото люди признали полицая Василия Подтынного — одного из самых свирепых палачей, пытавших молодогвардейцев. Причем задержали его военные, которые в тех местах проводили учения и случайно запеленговали передатчик. Подтынный с 44-го года и вплоть до ареста работал вначале на фашистов, а потом на разведку ФРГ. Он на допросах сказал, что Третьякевич, как его ни истязали, не назвал ни одного имени. А протокол с его признаниями немцы сфабриковали.
— Не все ясно по поводу Героя Советского Союза Олега Кошевого, которого Фадеев сделал в романе главным организатором отряда подпольщиков. Некоторые жители Краснодона утверждали, что видели его живым и невредимым после войны…
— Семью Кошевых недолюбливали в Краснодоне. Переехали они в город незадолго до начала войны, а шахтеры тогда к чужакам настороженно относились. Мама Олега была женщиной образованной, но довольно надменной. Если бы Фадеев не жил у нее, когда собирал материал о молодогвардейцах, не стал бы Олег в романе главным персонажем.
Разговоров по поводу того, что Кошевой выжил, ходило действительно много. Были даже сообщения, что он якобы в Америке находится. Подобные предположения возникли, возможно, из-за того, что, когда начались аресты, Олег ушел из города, но потом решил вернуться, чтобы как-то помочь друзьям. И был схвачен. Но не в шахту с другими сброшен (71 человек был сброшен. — прим. авт.), а казнен еще с несколькими товарищами в Гремучем лесу близ города Ровеньки. Чтобы покончить со слухами по поводу Кошевого, после смерти в 1987 году его матери Елены Николаевны, была произведена эксгумация тела молодогвардейца. Экспертиза подтвердила, что захоронен именно он.
— Между первым и вторым массовыми арестами молодогвардейцев прошло несколько дней. Так почему коммунисты-подпольщики не подсказали ребятам, что нужно уходить из города?
— Потому как к этому моменту они сами уже находились в гестапо.
— А кто их выдал, если из комсомольцев, как вы говорите, только трое знали руководителей антифашистского движения?
— На этот вопрос точного ответа нет до сих пор. Я, когда работал над диссертацией, беседовал на эту тему и с родственниками самих партийцев, и с семьями молодогвардейцев, ездил и в ФРГ — общался с некоторыми офицерами вермахта, занимавшимися советским подпольем в Краснодоне. Никто из них не сказал, что был предатель. Возможно, ответ кроется в документах по «Молодой гвардии», что до сих пор хранятся в архивах под грифом «секретно».
Могу предположить, что прямого предательства не было. В гестапо просто связали воедино факты саботажа на шахте, работой которой руководили подпольщики. Лютиков и Бараков постоянно устраивали различные производственные неувязки. Однако немцам все же удалось добиться расчистки уровней, отладить насосы. На церемонию пуска шахты прибыли высокие чины из Берлина. Но поврежденные молодогвардейцами тросы спускового лифта лопнули, спровоцировав новое обрушение конструкции и похоронив генералов, отправившихся вниз за первой подарочной партией угля для фюрера. После этого за русскими специалистами стали следить, потом — арестовали, пытали и казнили.
— Почему Сталин заказал Фадееву книгу именно о «Молодой гвардии», а скажем, не о комсомольском подполье Таганрога, которое нанесло больший урон противнику?
— Никто не говорит, что история молодогвардейцев — единственная такая за годы войны. По официальным данным, на оккупированной территории действовали 274 антифашистских подпольных комсомольских отряда, которые тоже несли потери. Почему выбор пал на Краснодон? Я уже говорил, что до прихода немцев там проживали 22 тысячи человек. Когда было объявлено об эвакуации, из города уехали 12 тысяч. Так вот из оставшихся треть вышла встречать фашистов с хлебом-солью. Это были казаки — бывшие белогвардейцы, раскулаченные хуторяне, мещане. В полицаи сразу пошли служить более 400 добровольцев. Рядом с городом разместилась еще и воинская часть. И вот в таких условиях практически тотальной слежки и постоянной опасности молодые парни и девушки не побоялись создать организацию и противостоять противнику. И у них это получилось.

Cink



МОЙ КОММЕНТАРИЙ

(Фрагмент из романа А. Фадеева "Молодая гвардия")
Любка проснулась чуть свет и, напевая, стала собираться в дорогу. Она решила одеться попроще, чтобы не затрепать лучшего своего платья, но все-таки как можно поярче, чтобы бросаться в глаза, а самое свое шикарное платье чистого голубого крепдешина, голубые туфли и кружевное белье и шелковые чулки она уложила в чемоданчик. Она завивалась меж двух маленьких простых зеркал, в которых едва можно было видеть всю голову, часа два, в нижней рубашке и в трусиках, повертывая голову туда и сюда и напевая и от напряжения упираясь в пол то одной, то другой, поставленной накось, крепкой босой сливочной ногой с маленькими и тоже крепкими пальцами. Потом она надела поясок с резинками, обтерла ладошками розовые ступни и надела фильдеперсовые чулки телесного цвета и кремовые туфли и обрушила на себя прохладное шуршащее платье в горошках, вишнях и еще чорт его знает в чем ярко-пестром. В это же время она уже что-то жевала на ходу, не переставая мурлыкать.
День был холодный, тучи низко бежали над степью. Любка, не чувствуя холода, румяная от ветра заносившего яркий подол ее платья, стояла на открытом ворошиловградском шоссе, с чемоданчиком в одной руке и легким летним пальто на другой.
Немецкие солдаты и ефрейторы с грузовых машин, с воем мчавшихся мимо нее по шоссе, зазывали ее, хохоча и иной раз подавая ей циничные знаки, но она, презрительно сощурившись, не обращала на них внимания. Потом она увидела приближавшуюся к ней вытянутую, низкой посадки светлую легковую машину и немецкого офицера рядом с шофером и небрежно подняла руку.
Офицер быстро обернулся внутри кабины, показав выцветший на спине мундир, - должно быть, кто-то постарше ехал на заднем сиденье. Машина, завизжав на тормозах, остановилась.
- Setzen Sie sich! Schneller! (- Садитесь! Живее!) - сказал офицер, приоткрыв дверцу и улыбнувшись Любке одним ртом. Он захлопнул дверцу и, занеся руку, открыл дверцу заднего сиденья.
Любка, нагнув голову, держа перед собой чемоданчик и пальто, впорхнула в машину, и дверца за ней захлопнулась.
Машина рванула, запела на ветру.
Рядом с Любкой сидел поджарый сухой полковник с несвежей кожей гладко выбритого лица, со свисающими брыльями, в высокой выгоревшей от солнца фуражке. Немецкий полковник и Любка с двумя прямо противоположными формами дерзости - полковник оттого, что он имел власть, Любка оттого, что она все-таки сильно сдрейфила, - смотрели друг другу в глаза. Молодой офицер впереди, обернувшись, тоже смотрел на Любку.
- Wohin befehlen Sie zu fahren? (- Куда прикажете довезти?) - спросил этот гладко выбритый полковник с улыбкой бушмена.
- Ни-и черта не понимаю! - пропела Любка. - Говорите по-русски или уж лучше молчите.
- Куда-куда.. - по-русски сказал полковник, неопределенно махнув рукой вдаль.
- Закудахтал, слава тебе господи, - сказала Любка. - Ворошиловград, чи то Луганск... Ферштеге? Ну, то-то!
Как только она заговорила, испуг ее прошел, и она сразу обрела ту естественность и легкость обращения, которая любого человека, в том числе и немецкого полковника, заставляла воспринимать все, что бы Любка ни говорила и ни делала, как нечто само собой разумеющееся.
- Скажите, который час?.. Часы, часы, - вот балда! - сказала Любка и пальчиком постукала себе повыше кисти.
Полковник прямо вытянул длинную руку, чтобы оттянуть рукав на себя, механически согнул ее в локте и поднес к лицу Любки квадратные часы на костистой, поросшей пепельным волосом руке.
В конце концов не обязательно знать языки, при желании всегда можно понять друг друга.
Кто она такая? Она - артистка. Нет, она не играет в театрах, она танцует и поет. Конечно, у нее в Ворошиловграде очень много квартир, где она может остановиться, ее знают многие приличные люди: ведь она дочь известного промышленника, владельца шахт в Горловке. К сожалению, советская власть лишила его всего, и несчастный умер в Сибири, оставив жену и четырех детей, - все девушки и все очень хороши собой. Да, она младшая. Нет, его гостеприимством она не может воспользоваться, ведь это может бросить тень на нее, а она совсем не такая. Свой адрес? Его она безусловно даст, но она еще не уверена, где именно она остановится. Если полковник разрешит, она договорится с его лейтенантом, как они смогут найти друг друга.
- Кажется, вы имеете большие шансы, чем я, Рудольф!
- Если это так, я буду стараться для вас, Неrr Oberst!
Далеко ли до фронта? Дела на фронте таковы, что такая хорошенькая девушка может уже не интересоваться ими. Во всяком случае, она может спать совершенно спокойно. На-днях мы возьмем Сталинград. Мы уже ворвались на Кавказ, - это ее удовлетворит?.. Кто ей сказал, что на верхнем Дону фронт не так уж далеко?.. О, эти немецкие офицеры! Оказывается, он не один среди них такой болтливый... Говорят, что все хорошенькие русские девушки - шпионки. Правда ли это?.. Хорошо: это случилось потому, что на этом участке фронта - венгерцы. Конечно, они лучше, чем эти вонючие румыны и макаронники, но на них на всех нельзя положиться... Фронт невыносимо растянут, огромное число людей съедает Сталинград. Попробуйте снабдить все это! Я вам покажу это по линиям руки, - давайте вашу маленькую ладонь... Вот эта большая линия - это Сталинград, а эта, прерывистая, эта - на Моздок, - у вас очень непостоянный характер!.. Теперь увеличьте это в миллион раз, и вы поймете, что интендант германской армии должен иметь железные нервы. Нет, она не должна думать, что он имеет дело только с солдатскими штанами, у него нашлось бы кое-что и для хорошенькой девушки, прекрасные вещички, вот сюда, на ноги, и сюда, - она понимает, о чем он говорит? Может быть, она не откажется от шоколада? Не помешал бы и глоток вина, чертовская пыль!.. Это вполне естественно, если девушка не пьет, но - французское! Рудольф, остановите машину...
Они остановились метрах в двухстах, не доезжая большой станицы, вытянувшейся по обеим сторонам шоссе, и вылезли из машины. Здесь был пыльный съезд на проселок по краю балки, поросшей вербою внизу и обильной травою, уже высохшей, по склону, защищенному от ветра. Лейтенант указал шоферу съехать на проселок к балке. Ветер подхватил платье Любки, и она, придерживая его руками, побежала вслед за машиной впереди офицеров, увязая туфлями в растолченной сухой земле, сразу набившейся в туфли
Лейтенант, лица которого Любка почти не видела, а все время видела только его выцветшую спину, и шофер- солдат вынесли из машины мягкий кожаный чемодан и бело-желтую мелкого плетения тяжелую корзину.
Они расположились с подветренной стороны на склоне балки, на высохшей густой траве. Любка не стала пить вина, как ее ни уговаривали. Но здесь, на скатерти, было столько вкусных вещей, что было бы глупо от них отказываться, тем более, что она была артистка и дочь промышленника, и она ела, сколько хотела.
Ей очень надоела земля в туфлях, и она разрешила внутреннее сомнение, поступила ли бы так дочь промышленника или нет, тем, что сняла кремовые туфли, вытряхнула землю, обтерла ладошками маленькие ступни в фильдеперсовых чулках и уже осталась так в чулках, чтобы ноги подышали, пока она сидит. Должно быть, это было вполне правильно, во всяком случае немецкие офицеры приняли это как должное.
Ей все-таки очень хотелось знать, много ли дивизий находится на том участке фронта, который был наиболее близок к Краснодсну и пролегал по северной части Ростовской области, - Любка знала уже от немецких офицеров, бывших у них на постое, что часть Ростовской области попрежнему находится в наших руках. И к большому неудовольствию полковника, который был настроен более лирично, чем деловито, она все время выражала опасения, что фронт будет в этом месте прорван и она снова попадет в большевистское рабство.
В конце концов полковника обидело такое недоверие к немецкому оружию и он - verdammt noch mall - удовлетворил ее любопытство.
Пока они тут закусывали, со стороны станицы послышался все нараставший нестройный топот ног по шоссе. Вначале они не обращали на него внимания, но он, возникая издалека, все нарастал, заполняя собой все пространство вокруг, будто шла длинная нескончаемая колонна людей. И даже отсюда, со склона балки, видны стали массы пыли, несомые ветром в сторону и ввысь от шоссе. Доносились отдельные голоса и выкрики, мужские - грубые, и женские - жалобные, будто причитали по покойнику.
Немецкий полковник и лейтенант, и Любка встали, высунувшись из балки. Вдоль по шоссе, все вытягиваясь и вытягиваясь из станицы, двигалась большая колонна советских военнопленных, конвоируемая румынскими солдатами и офицерами. Вдоль колонны, иногда прорываясь к ней сквозь румынских солдат, бежали старые и молодые казачки и девчонки, крича и причитая и бросая то в те, то в другие вздымавшиеся к ним из колонны сухие руки куски хлеба, помидоры, яйца, иногда целую буханку или даже узелок.
Военнопленные шли полураздетые, в изорванных, почерневших и пропылившихся сверху остатках военных брюк и гимнастёрок, в большинстве босые или в страшном подобии обуви, в разбитых лаптях. Они шли, обросшие бородами, такие худые, что казалось, одежда у них наброшена прямо на скелеты. И страшно было видеть на этих лицах просветленные улыбки, обращенные к бегущим вдоль колонны кричащим женщинам, которых солдаты отгоняли ударами кулаков и прикладов.
Прошло одно мгновение, как Любка высунулась из балки, но уже в следующее мгновение, не помня, когда и как она схватила со скатерти белые булки и еще какую-то еду, она уже бежала, как была - в фильдеперсовых чулках, по этому съезду с размешанной сухой землей, взбежала на шоссе и ворвалась в колонну. Она совала булки, куски в одни, в другие, в третьи протягивавшиеся к ней черные руки. Румынский солдат пытался ее схватить, а она увертывалась; на нее сыпались удары его кулаков, а она, нагнув голову и загораживаясь то одним, то другим локтем, кричала:
- Бей, бей, сучья лапа! Да только не по голове!
Сильные руки извлекли ее из колонны. Она очутилась на обочине шоссе и увидела, как немецкий лейтенант бил наотмашь по лицу румынского солдата, а перед взбешенным полковником, похожим на поджарого оскаленного пса, стоял навытяжку румынский офицер в салатной форме и что-то бессвязно лепетал на языке древних римлян.
Но окончательно она пришла в себя, когда кремовые туфли снова были у нее на ногах и машина с немецкими офицерами мчала ее к Ворошиловграду. Самое удивительное было то, что и этот поступок Любки немцы приняли как само собой разумеющееся.
Они беспрепятственно миновали немецкий контрольный пункт и въехали в город.
Лейтенант, обернувшись, спросил Любку, куда ее доставить. Любка, уже вполне владевшая собой, махнула рукой прямо по улице. Возле дома, который показался ей подходящим для дочери шахтовладельца, она попросила остановить машину.
В сопровождении лейтенанта, несшего чемодан, Любка с перекинутым через руку пальто вошла в подъезд незнакомого ей дома. Здесь она на мгновение заколебалась: постараться ли ей уже здесь отделаться от лейтенанта, или постучаться при нем в первую попавшуюся квартиру? Она нерешительно взглянула на лейтенанта, и он, совершенно неправильно поняв ее взгляд, свободной рукой привлек ее к себе. В то же мгновение она без особого даже гнева довольно сильно ударила его по розовой щеке и побежала вверх по лестнице. Лейтенант, приняв и это как должное, с той самой улыбкой, которая в старинных романах называлась кривой улыбкой, покорно понес за Любкой ее чемодан.
Лейтенант, приняв и это как должное, с той самой улыбкой, которая в старинных романах называлась кривой улыбкой, покорно понес за Любкой ее чемодан.
Поднявшись на второй этаж, она постучала в первую же дверь кулачком так решительно, будто она после долгого отсутствия вернулась домой. Дверь открыла высокая худая дама с обиженным и гордым выражением лица, хранившего еще следы былой если не красоты, то неукоснительной заботы о красоте, - нет, Любке положительно везло!
- Данке шен, repp лейтенант! * (* - - Большое спасибо, господин лейтенант!) - сказала Любка очень смело и с ужасным произношением, выложив весь свой запас немецких слов, и протянула руку за чемоданом.
Дама, открывшая дверь, смотрела на немецкого лейтенанта и на эту немку в ярко-пестром платье с выражением ужаса, которого она не могла скрыть.
- Moment! * (* - - Одну секунду!) - лейтенант поставил чемодан, быстрым движением вынул из планшета, висевшего у него через плечо, блокнот, вписал что-то толстым некрашеным карандашом и подал Любке листок.
Это был адрес. Любка не успела ни прочесть его, ни обдумать, как поступила бы на ее месте дочь шахтовладельца. Она быстро сунула адрес под бюстгалтер и, небрежно кивнув лейтенанту, взявшему под козырек, вошла в переднюю. Любка слышала, как дама запирала за ней дверь на множество замков, засовов и цепочек.
- Мама! Кто это был? - спросила девочка из глубины комнаты.
- Тише! Сейчас! - сказала дама.
Любка вошла в комнату с чемоданом в одной руке и пальто на другой.
- Меня к вам на квартиру поставили… Не стесню? - сказала она, дружелюбно взглянув на девочку, окидывая взглядом квартиру, большую, хорошо меблированную, но запущенную: в ней мог жить врач или инженер, или профессор, но чувствовалось, что того человека, для которого она в свое время была так хорошо меблирована, теперь здесь нет.
- Интересно, кто же вас поставил? - спросила девочка с спокойным удивлением. - Немцы или кто?
Девочка, как видно, только что пришла домой, - она была в коричневом берете, румяная от ветра, - толстая девочка, лет четырнадцати, с полной шеей, щекастая, крепкая, похожая на гриб-боровик, в который кто-то воткнул живые карие глазки.
- Тамочка! - строго сказала дама. - Это нас совершенно не касается.
- Как же не касается, мама, если она поставлена к нам на квартиру? Мне просто интересно.
- Простите, вы - немка? - спросила дама в замешательстве.
- Нет, я русская… Я - артистка, - сказала Любка не вполне уверенно.
Произошла небольшая пауза, в течение которой девочка пришла в полную ясность в отношении Любки.
- Русские артистки эвакуировались!
И гриб-боровик, зардевшись от возмущения, выплыл из комнаты.

Отсюда


Ворошиловград - Луганск!
Сравните тогда и теперь.
Сталин, скорее всего, книги не читал, а дал кому-то по докладу общие указания, тем более, что Фадеев сам был вполне вольным сталинским казаком - Генеральным секретарем Союза Советских Писателей.
И вообще, в книгах того времени много интересных, совсем непропагандистских подробностей.


Tags: два мира два шапира, любка, фадеев
Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo salatau july 28, 2013 18:33 10
Buy for 20 tokens
"...Растрэллы ещё будут. Есть кого. Есть кому..." А шо: не?... Русского хлебом не корми, а дай збежать на Запад, хоть там пожить спокойно, без революций и пятилеток, и прочего вставания с колен... Там русскому как-то поспокойнее, он чувствует себя человеком, даже если он чужой и многое потерял.…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments